Надежда Попова (congregatio) wrote,
Надежда Попова
congregatio

Продолжаем деанон-2.

Братья и сестры
Продолжение.

<== Начало

Глава 4.


– Ты был удивительно сговорчив, – Бруно не упустил случая подколоть напарника, пока они пересекали Соборную площадь; по счастью, резиденция епископов Регенсбурга находилась недалеко. Вообще-то епископ вполне мог бы прийти в Обермюнстер и пешком, это не заняло бы у него много времени, но вряд ли соответствовало бы статусу.

– Не мни это своим достижением, – усмехнулся Курт. – Primo, я понимаю, что аббатисе нужно время на уговоры, и мое размахивание сигнумом и своими инквизиторскими полномочиями тут мало поможет; secundo, я действительно хочу сначала услышать версию людей Его Преосвященства фон Пелленхофа, потому что у меня есть все основания подозревать в этом убийстве мужчину, а не женщину, и, tertio, я предпочел бы, чтобы беседы с монахинями вел ты.

– Я? – Бруно даже приостановился от удивления. – Почему я?

– Ну… они монахини, а ты монах. Может, с тобой они будут откровеннее, чем со мной? Задавать вопросы ты умеешь – не первый год на службе, а я буду слушать и очень надеюсь услышать то, что нам нужно.

– Не уверен насчет откровенности; мы из разных орденов, и я для них такой же чужак, как и ты, но почему бы не попробовать? Есть какие-то вопросы, которые я должен задать обязательно?

– Мы обсудим это вечером, – сказал Курт. – А вот сейчас беседу поведу я.

И он настойчиво постучал кулаком в дверь.

Кряжистый привратник проводил их одну из зал епископского дворца, и спустя несколько минут ожидания к ним вышел тщедушный седовласый священник, назвавшийся капелланом покойного Готтарда фон Пелленхофа.

На прямой вопрос Курта, знает ли он, кто мог желать смерти епископа, капеллан ответил, что сие ему не ведомо, что в Регенсбург фон Пелленхоф прибыл с отрядом своих верных людей, служивших у него немало лет и никогда не замеченных ни в чем непотребном. Сам же епископ, по словам все того же капеллана, выходил чуть ли не святым, а убит был, не иначе, по дьявольскому наущению.

– Ничего подобного, – заверил его Курт. – Малефицией тут и не пахнет, это обычное убийство.

Капеллан истово закрестился при этих словах. На требование осмотреть тело покойного, а после собрать в этой зале тех, кто посещал в тот злополучный Сочельник Обермюнстерское аббатство вместе с епископом он попытался было возразить, но Курт сунул ему под нос свой сигнум и, цедя слова сквозь зубы, напомнил, что сюда его вызвали приказом сверху дабы расследовать насильственную смерть духовного лица, и если ему будут чинить препоны, то отчет об этом сегодня же отправится главе Конгрегации и дальше наверх, и вот тогда за последствия он, Курт Гессе, не ручается. Впечатленный капеллан не посмел больше возражать и повел господ инквизиторов в хозяйственную часть дворца, где, как он сказал, на леднике и хранилось тело убиенного епископа.

После осмотра Курт по очереди допросил тех пятерых, кто помимо самого фон Пелленхофа был в монастыре. Все мужчины – двое служек, секретарь и два охранника – заверили, что не имеют к убийству епископа ни малейшего касательства и не знают, кто мог бы совершить его и зачем. Они не видели и не слышали ничего подозрительного.

– Тогда объясните мне, – обратился Курт к охране, – как так вышло, что Его Преосвященство остался в церкви один? Кто-то из вас двоих должен был всегда находиться рядом с ним.

– Его Преосвященство сам пожелал побыть в уединении, – ответил за охрану секретарь, довольно молодой еще человек в сане священника. – Он разрешил охране посетить трапезную. Видите ли, сам Его Преосвященство соблюдал строжайший пост, но счел необходимым позволить Ульриху и Гансу, – секретарь кивнул на двоих крепких парней, – вкусить немного пищи. Он ничего не опасался в стенах женской обители и охрану взял только для status’а.

– Где были вы и они? – Курт посмотрел в сторону служек, судя по всему, изрядно напуганных совершившимися событиями.

– Мы… эээ… могу ли я сказать вам несколько слов наедине, майстер Гессе? – взгляд секретаря забегал, и он понизил голос.

– Мне и моему помощнику, – уточнил Курт. – Он участвует в расследовании этого дела в той же мере, что и я.

– Хорошо, – помялся секретарь. – Но я смею просить вас, чтобы услышанное не вышло за рамки нашей беседы…

– Если оно будет иметь прямое касательство к расследованию, то все, что вы скажете, будет изложено в моем отчете. Это обязанность, предписанная правилами, коими я не собираюсь пренебрегать.

– По крайней мере я просил бы не доводить сказанное до ушей аббатисы Обермюнстера. Ей вряд ли понравится… – секретарь отошел на несколько шагов, увлекая за собой Курта и Бруно. – Видите ли… Перед поездкой в обитель мы получили от Его Преосвященства некие указания… деликатного свойства. Мы – я имею в виду себя и тех двоих – должны были… хм… незаметно обойти весь монастырь и сделать кое-какие заметки… По возможности перемолвиться парой слов с какой-нибудь бойкой монашкой… Знаете, всегда есть такие, кто не умеет держать язык за зубами…

– Понятно, – вздохнул Курт. – Вашей задачей был шпионаж.

– О нет! – приглушенно воскликнул секретарь. – Всего лишь небольшие наблюдения. Видите ли, Обермюнстерская обитель имеет status имперского монастыря, неподотчетного местному диоцезу. Насколько я слышал, прежний епископ пытался это изменить, но не преуспел.

– И фон Пелленхоф решил продолжить дело?

– Сие мне неизвестно. Я знаю лишь, что он интересовался делами и доходами Обермюнстера, но о своих планах Его Преосвященство умалчивал.

– Мог ли кто-то внутри монастыря каким-то образом узнать о его планах и так радикально решить проблему?

– Это мне также неизвестно. Его Преосвященство состоял в переписке с аббатисой, но переписка эта была короткой. Я видел эти письма, но не читал их, – поспешно добавил секретарь, предваряя очередной вопрос инквизитора. – Возможно, в них Его Преосвященство и обмолвился о чем-то, что могло напугать аббатису…

– Мне нужны эти письма, – произнес Курт тоном, не терпящим возражений. Раз уж секретарь – судя по всему, трусоватый малый – начал сотрудничать со следствием, нужно выжать из него maximum информации.

– Они могут быть в кабинете Его Преосвященства, – промямлил секретарь, понимая, что увязает все глубже. – Пойдемте, майстер Гессе, отец Хоффмайер. Мы ничего там не трогали…

– Врут, – убежденно высказался Курт пару часов спустя, когда они с Бруно обшарили кабинет покойного епископа сверху донизу, но не нашли искомых писем. Да и вообще хоть сколько-нибудь значимых бумаг не нашли, ни одной, из коей можно было бы судить о намерениях фон Пелленхофа. – Врут, что не трогали. Наверняка они вычистили все, что показалось им хоть в малейшей степени опасным, но теперь этого не докажешь. Очень удобно свалить все на мертвеца – мол, он уничтожил бумаги.

– Так что, ты думаешь, это кто-то из них?

– Если они бросились скрывать улики и подчищать грешки… кто знает. Но возможно, что ничего относящегося к нашему делу в тех бумагах и не было, а Его Преосвященство просто любил рисовать похабные картинки на полях своих рукописей.

– Что теперь?

– Теперь ужинать и обдумывать все, что мы сегодня услышали и увидели. А завтра спозаранку снова в обитель, будем вызывать монашек на откровенность, – хмыкнул Курт.

Бруно покривился – каламбур вышел не слишком пристойным.

Глава 5

– И все же я по-прежнему склонен думать, что убийца – мужчина, – заключил Курт, валяясь на постели в их комнате в трактире. – Primo – убиенный мужчина довольно крупный и высокий, не думаю, что женщине было бы легко с таким справиться; secundo – судя по характеру раны, этот деревянный кол в него вогнали с недюжинной силой, каковой неоткуда взяться у женщины; tertio – ни у кого из свиты, кроме охранников, нет алиби, да и его тоже надо еще проверить, кто-то вполне мог незаметно вернуться в церковь и угостить patron’а колом в шею; quarto – если убийца один из свиты, и он действительно перемещался по территории монастыря, вполне мог подобрать где-то этот кол. Возразишь?

– По некоторым пунктам. Primo – мы с тобой еще не видели всех насельниц обители, возможно, что среди них встретятся весьма нехрупких форм женщины, которые могли бы справиться и с мужчиной; secundo – монастырское послушание обычно – тяжелый труд, и монахини зачастую выполняют и много мужской работы – вскапывают грядки, например, или носят воду. То есть, теоретически вполне могут обладать должной силой, чтобы пробить шею, тем более это гораздо менее защищенное место, нежели, скажем, грудь или живот.

– Любопытно… продолжишь?

– Продолжу. Про алиби я с тобой соглашусь, но вот найти подобное орудие убийства, по моему мнению, проще было бы тому, кто хорошо знаком с жизнью в этом монастыре, то есть кому-то из сестер. Или самой аббатисе. Но замечу, что несмотря на выдвинутые мною возражения, я не утверждаю безоговорочно, что убийца – женщина. Более того, мне претит эта мысль. Но твои логические построения, уж прости, пока кажутся мне довольно шаткими.

– Мне самому они таковыми кажутся, но это пока все, что мы имеем. Еще один аргумент, столь же шаткий, как и предыдущие – женщины, как правило, не оставляют столько крови. Такой способ убийства больше характерен для мужчины. Но ты согласен со мной в том, что убийство было намеренным?

– Пожалуй, да. Иначе трудно было бы объяснить, зачем кому-то отправляться на встречу с епископом, прихватив с собой деревянный кол.

– Кстати, ты заметил, что секретарь фон Пелленхофа пытался переключить наше внимание на аббатису? – Курт повернулся набок и посмотрел на напарника.

– И довольно неуклюже, должен сказать, – кивнул Бруно. – А может быть, тех писем, о которых он говорил, и не существовало вовсе? А сказал про них он затем, чтобы упомянуть мать Йоханну и отвести от себя подозрения.

– Да нет, – Курт пощелкал пальцами, – уверен, что письма все-таки существовали, но их вовремя уничтожили. А спросим-ка мы о них у самой матери Йоханны, надеюсь, она не имеет привычки сразу уничтожать деловую переписку.

Утром они отправились в обитель, и сестра-привратница беспрекословно пропустила их, очевидно, исполняя указание аббатисы. Саму аббатису они застали в ее келье, склонившуюся над какими-то бумагами.

– Некоторые сестры не пожелали больше оставаться в оскверненной обители, – со вздохом пояснила аббатиса, отвечая на невысказанный вопрос. – Я не считаю себя вправе останавливать их, хотя и предпочла бы, чтобы они остались. Это письма к настоятельницам тех обителей, куда отправляются покидающие нас сестры.

– Когда они планируют покинуть обитель? – поинтересовался Курт.

– Как только завершится ваше дознание, брат Игнациус. На этом настояла уже я – мне бы не хотелось, чтобы поползли слухи… Сестры согласились подождать.

– Кстати о письмах, мать Йоханна, – Курт уставился на аббатису одним из своих фирменных взглядов «даже-не-пытайся-мне-солгать-я-все-равно-докопаюсь-до-правды». – Вчера в резиденции епископа нам сообщили, что вы состояли в переписке с Готтардом фон Пелленхофом. К сожалению, ваши письма у епископа не сохранились, но, быть может, вы сохранили его письма?

– Я не назвала бы это перепиской, брат Игнациус; мы обменялись всего парой-тройкой писем. – Аббатиса подошла к деревянному шкафу и вынула из верхнего ящика несколько тонких, скатанных в трубку листов. – Вот они.

Пока Курт и Бруно просматривали бумаги, аббатиса хранила молчание.

– Мы можем забрать их? – спросил Курт, отрываясь от чтения.

– Вы нашли там что-то, имеющее отношение к случившемуся? – непритворно удивилась Йоханна.

– На первый взгляд, нет, но я бы предпочел еще раз изучить их, уже более подробно. А сейчас, с вашего разрешения, мы хотели бы встретиться с сестрами.

– Тогда пойдемте. Я сейчас отдам распоряжение; сестры предупреждены, они соберутся в зале капитула через несколько минут.

Как и обещал, Курт предоставил Бруно возможность блеснуть своим красноречием, убеждая монахинь тщательно вспомнить все детали того предрождественского дня и вечера, – не заметили ли они чего-то необычного, помимо присутствия в обители епископа и его людей, разумеется, не слышали ли каких разговоров и прочее. Не видели ли кого из епископской свиты бродящим по территории обители в одиночку или вдвоем. Как выяснилось, сестры действительно замечали то там, то сям снующих служек, явно что-то вынюхивающих, о чем тут же было доложено аббатисе, а охранники и правда провели часть вечера в трапезной, пришли и ушли вместе. По сбивчивым показаниям нескольких десятков женщин, Курту и Бруно удалось установить, что шпионы Его Преосвященства побывали почти везде, но никого из них не видели поблизости от церкви. Конечно, это не убедило Курта в их невиновности окончательно, но заставило серьезно призадуматься. Шепотом дав своему помощнику несколько указаний относительно дальнейших вопросов, Курт отозвал в сторону аббатису и сообщил, что хочет более подробно расспросить четверых – их он выделил сразу, как только увидел входящими в зал. Все названные четверо были крепкие, крупные, на вид здоровые женщины, ростом не уступавшие мужчине; о таких говорил вчера вечером его напарник, и сейчас Курт мысленно прикидывал, мог ли бы кто-то из отмеченных им четырех женщин обладать силой, коей хватило бы для отправки фон Пелленхофа на тот свет.

С некоторой заминкой Йоханна все же согласилась задержать указанных сестер для дополнительной беседы, но, как показало дальнейшее, особых результатов эта беседа не дала. Три из четырех монахинь имели свидетелей своего присутствия в местах, далеких от церкви, в то время, когда, по предположению Курта, был заколот епископ, а четвертая – женщина в летах, страдала, по ее словам, одышкой и сердцебиением, и после некоторых размышлений Курт все же решил, что она не та, кого они ищут.

Оставалось проверить саму аббатису и искать новые улики.

Аббатиса отнеслась к вопросам о том, где она сама находилась во время убийства, довольно спокойно. На замечание Бруно, что кое-кто из монахинь обратил внимание на ее нелюбезное отношение к визиту фон Пелленхофа Йоханна только усмехнулась.

– Так уж вышло, что я не слишком доверяю… доверяла Его Преосвященству. За его приятными речами мне виделось притворство; он был отнюдь не благодушным пастырем.

– А его люди описали нам своего patron’а едва ли не как кандидата в святые, – хмыкнул Курт.

– Возможно, эти люди не знают его хорошо… или, что вернее, не пожелали рассказывать вам правду.

– И какую же правду? – насторожился Курт.

Йоханна помолчала некоторое время, а потом, словно решившись, кивнула сама себе.

– В этой обители я провела тринадцать лет; семь из них в качестве аббатисы. Но до того, как перебраться сюда, в Обермюнстер, я еще почти десять лет жила в другом монастыре. И от одного из тамошних приходских священников я слышала о некоем другом священнике по имени Готтард фон Пелленхоф. Он не был тогда еще епископом, но, судя по людской молве, очень желал им стать. Мне не довелось познакомиться тогда с ним лично, что, вероятно, и к лучшему, ибо то, что я слышала о нем…

Йоханна вновь замолчала. Курт в нетерпении повел плечами.

– Насколько мне известно, – продолжила наконец аббатиса, – епископ Регенсбургский в молодости – уже после принятия сана – отнюдь не был образцом христианской добродетели. В бытность свою священником Готтард фон Пелленхоф многое себе позволял… Например, связи с женщинами. Точнее даже – с девочками. Очень юными девочками – одну такую я знала лично, так что не подумайте, будто я злословлю или желаю очернить невинного человека. Были и те, кто утверждал, что к мальчикам молодой священник питает не меньшую склонность.

Бруно поморщился, а Курт заинтересованно спросил:

– Это слухи или все-таки подтвержденные факты?

– Не думаю, что подобные утверждения не несут под собой почвы, – покачала головой аббатиса. – Позже, когда я уже перебралась сюда, в Обермюнстерскую обитель, до меня доходили сведения, что фон Пелленхоф… как бы это сказать… подчищает прошлые грешки. Это был насквозь гнилой человек, брат Игнациус, и я не испытывала к нему добрых чувств, но и право вершить над ним суд я бы на себя не взяла.

– Грешки многолетней давности, говорите… – пробормотал Курт и потер подбородок. – А есть ли сейчас в обители кто-то кроме вас, кто, скажем так, имел несчастье быть знакомым с Его Преосвященством раньше? Возможно, даже близко знакомым? Вы упоминали девочку…

– Которая давно умерла, бедняжка. И нет, я не знаю никого из сестер, кому доводилось бы встречаться с фон Пелленхофом прежде… – Аббатиса смотрела куда-то мимо Курта. – Никого… кому бы доводилось… Или они мне не открылись, – закончила она, словно спохватившись.

– Хм… – Курт явно был занят какой-то мыслью, но делиться с собеседниками ею не спешил. – Что ж, если мы опросили всех монахинь, то, пожалуй, нам пока больше нечего здесь делать. – Он прямо взглянул на аббатису: – Всех? До последней послушницы?

Йоханна тяжело вздохнула.

– Да. Всех. Почти… Но неопрошенных осталось всего двое и ни одна из них не может быть вам полезна. Сестра Агнес уже третью неделю находится в лазарете со сломанной ногой – она никак не смогла бы убить Его Преосвященство, даже если бы очень захотела, она и с постели пока не может подняться.

– А вторая?

– А вторая – сестра Бернарда – уже много лет не выходит из своей кельи; она дала обет затворничества. Она не выходила и во двор встречать Его Преосвященство, так что вряд ли сможет сообщить вам какие-то сведения.

– И все же я хотел бы задать ей пару вопросов, – настоял Курт. – Видеть, она, возможно, и не могла, но могла что-то слышать…

– Брат Игнациус, – в голосе аббатисы послышался холодок. – Я знаю, что вы ведете дознание так, как предписывают вам правила, и понимаю, что в моих интересах – в интересах всей обители – оказывать вам возможно большую поддержку, но… сейчас я прошу вас воздержаться от вопросов сестре Бернарде. Она вряд ли пожелает на них ответить – Бернарда не разговаривает ни с кем, кроме меня и еще нескольких сестер.

– Сожалею, мать Йоханна, но вам придется убедить вашу сестру ответить, даже если на все вопросы она сможет сказать только «нет, не знаю, не видела».

Аббатиса ничего не ответила, но сжала губы в полоску и, кивнув господам инквизиторам, вышла из своей кельи и двинулась по дормиторию. Подойдя к одной из келий в самой дальней части, она постучала в деревянную дверь. Спустя несколько мгновений в двери открылось узкое окошечко, расположенное на уровне груди. Аббатиса обратилась к невидимой затворнице.

– Сестра Бернарда, ты помнишь, я говорила тебе, что случилось здесь у нас в Сочельник? И говорила, что в обитель прибудут следователи Инквизиции, чтобы расследовать дело? Они здесь и хотели бы задать тебе некоторые вопросы. Не о чем беспокоиться, сестра, эти вопросы они уже задавали мне и всем другим сестрам. Ты ответишь им?

Тихий, какой-то шелестящий голос за дверью коротко произнес:

– Да.

Аббатиса жестом попросила Курта и Бруно подойти ближе, и Курт вновь предоставил помощнику право беседовать с сестрой-затворницей.

– Сестра Бернарда, меня зовут отец Бруно Хоффмайер. Я приношу глубочайшие извинения, что мы потревожили вас и оторвали от молитвы, но нам необходимо задать вам вопросы.

Как и предупреждала аббатиса, сестра Бернарда показала, что ничего не видела и не слышала в тот день. Никаких разговоров под дверью, постороннего шума или чего-то похожего. Впрочем, даже если бы она и услышала, она бы не отворила дверей.

– Прощу прощения за любопытство, – вдруг вклинился в беседу Курт, – а как долго длится ваше затворничество?

– Более десяти лет, – ответила за сестру аббатиса и добавила: – Если вы закончили с расспросами, мы можем оставить сестру Бернарду в покое.

– Закончили, – Курт кивнул. – И, пожалуй, на сегодня бы больше не станем злоупотреблять вашим гостеприимством, мать Йоханна.

– У вас есть хоть какие-то догадки, брат Игнациус? Брат Бруно?

– Некоторые имеются, – пробормотал Курт. – Но прежде я должен проверить еще кое-что.

Глава 6

– А ведь она нам солгала, – сказал Бруно, едва они покинули стены обители и зашагали к трактиру. – Когда говорила о том, что не знает среди своих сестер никого, кто бы… Она в тот момент явно о ком-то вспомнила.

– Ты тоже заметил? Прекрасно, значит, я не ошибся. Как бы выяснить, кто эта загадочная сестра? Уж не тщательно ли скрываемая ото всех Бернарда…

– Может быть, и она. Или любая другая – из тех, кто постарше. Если знакомство с фон Пелленхофом имело место много лет назад, то сейчас женщине должно быть никак не меньше тридцати.

– И под этот возраст попадает более половины обители, – кисло улыбнулся Курт. – Будем снова спрашивать каждую – не доводилось ли ей встречаться с Его Преосвященством раньше?

– А может, поднажмем на аббатису? Я не имею в виду жесткий допрос, разумеется.

– Эта мать Йоханна крепкая штучка, судя по тому, как она держится. Если она решит, что интересы и безопасность обители важнее, чем наше дознание, ничего мы не добьемся. Доказательств ее лжи у нас нет, только предположения. Разве только задержать ее как подозреваемую… но и на нее у нас нет доказательств. Ладно, давай-ка сначала пообедаем, а потом станем размышлять, куда нам двигаться дальше.

Едва только господа инквизиторы поднялись к себе в комнату после превосходного обеда, где Курт, как всегда, не преминул позубоскалить насчет кулинарных пристрастий своего помощника, как за ними прибежал трактирный прислужник и доложил, что господам принесли записку. Записка была не подписана и в ней содержалась просьба встретиться прямо сейчас у рыбной лавки.

– Почерк вроде женский… – пробормотал Бруно, разглядывая клочок бумаги. – Ну как, пойдем?

– Пойдем. Лавка – место людное, вряд ли писавший позвал бы нас туда, если бы планировал убрать по-тихому.

Чтобы найти лавку, им пришлось немного поплутать, и Бруно даже начал беспокоиться, дождется ли их таинственный информатор, но когда они завидели нужную вывеску, то убедились, что едва не опоздали. Из лавки как раз выходила молоденькая монахиня с корзиной, полной рыбы. Заметив господ инквизиторов, она махнула им, призывая следовать за собой, и пошла вдоль улицы совсем не в ту сторону, в которую ей следовало бы идти.

Курт и Бруно нагнали сестру-бенедиктинку в несколько шагов, и Бруно забрал у нее корзину, заверив, что ему совсем не трудно понести ее.

– Это ведь вы вызвали нас запиской? – уточнил Курт. – Что-то хотели нам сообщить?

– Да, у меня как раз было послушание в городе, и я решила… – девушка говорила, не глядя на сопровождавших ее инквизиторов. – Там, в обители, я не посмела сказать при матери-настоятельнице, но… ох, надеюсь, это не повредит ей. Если то, что я видела, окажется важным, а я умолчу об этом из страха – на моей душе будет висеть грех.

– Что вы видели? – Курт остановился, заставляя остановиться и монахиню. – Сестра…

– Я пока не приняла пострига, – смутилась девушка. – Мое имя Клара. И я хотела сказать вам, что в тот день я видела в обители незнакомого мужчину. То есть там, конечно, были те, кто приехал с Его Преосвященством, их я тоже видела, но этот… этот был не один из них.

– Вы уверены? – Курт напрягся.

– Да, да, я хорошо разглядела епископских людей, когда они въехали во двор, я стояла довольно близко, и у меня хорошее зрение… Этот был точно не один из них.

– Как он выглядел? Вы говорили с ним? Где вы его видели? – Курт постарался сдержать поток вопросов, чтобы не напугать девицу. В очередной раз подумал, что не очень-то умеет ладить с такими свидетелями.

– Он был одет как брат-бенедиктинец. В рясе, но мне показалось, что она ему мала. Волосы светлые, круглое лицо… Я спросила, кто он такой и что делает в женской обители, и он сказал… ох… а вы не арестуете за это мать Йоханну? Он сказал, что она позволила ему войти в обитель, но что это тайна и никому не надо о нем рассказывать. И что он сейчас же уйдет.

– Что еще ты запомнила, Клара? – мягко спросил Бруно, аккуратно отстраняя нависшего над послушницей Курта. – Какого он был роста? Может быть, он хромал или картавил? Что-то необычное?

– Он был высокий и толстый. Я же говорю – даже ряса, похоже, на него еле налезла. Не хромал он и не картавил… Нормальный был… только говорил почему-то все время шепотом. Таким… как будто у него горло болит.

Курт на мгновение застыл, а потом тряхнул головой и снова обратился к Кларе:

– Горло болит, говоришь? Это уже кое-что. Так где ты его встретила?

– В клуатре, майстер инквизитор. Меня одна из сестер послала принести кое-что из сарая, а я побежала там, чтобы срезать дорогу, и встретила его.

– Из клуатра он мог легко попасть в церковь, а там… Ты видела, как он уходил? – задал Курт новый вопрос.

– Нет, майстер инквизитор, он ушел куда-то в сторону, но не к внутренним воротам, это точно. Я подумала, раз мать Йоханна знает и разрешила, хоть это и против устава, значит, так надо.

– И когда ты узнала о несчастье с Его Преосвященством, ты не подумала, что встреченный тобой человек может иметь к нему отношение?

– Нет, майстер инквизитор! Ведь он же говорил про мать-настоятельницу! Я не думала, что эта встреча как-то связана с… – Клара проглотила слово «убийство». – А когда вы начали спрашивать утром, я вспомнила и… но ведь как же, ведь мать Йоханна… неужели она?

– Нет, – поспешил заверить ее Бруно, – вероятнее всего нет, этот человек солгал тебе, и мать Йоханна не позволяла ему проникнуть в обитель. Она строгая наставница.

– Да, – закивала девушка, – ее любят в обители. Я не хотела бы, чтобы ее наказывали, если она и правда нарушила устав.

– Мы спросим ее об этом человеке, – успокаивающе сказал Бруно. – Если она о нем ничего не знает, то ее не за что будет наказывать. И спасибо тебе, Клара, что ты набралась смелости и рассказала нам о том, что видела. Ты будешь хорошей монахиней.

– Благословите, отче, – послушница склонила голову, и Бруно на мгновение накрыл ее рукой, а потом перекрестил девушку. – Ну, я пойду, – улыбнулась она, забирая обратно свою корзину.

Курт задумчиво глядел ей вслед и, когда Клара скрылась среди прохожих, проговорил:

– Горло, значит, у него болело…

– Возвращаемся в аббатство? – уточнил Бруно, потирая покрасневшие на морозе руки.

– Нет. Навестим-ка мы городской совет и городской архив… хотя вряд ли последний нам чем-то поможет. Но все-таки. А завтра ты заглянешь к матери Йоханне и скажешь ей, что мы практически уверены в том, что убил Его Преосвященство кто-то из его же людей.

– А ты?

– А я буду ждать ответа на свой запрос, который отправлю, как только доберусь до городского совета и экспроприирую у них пару почтовых голубей.

Глава 7

– Доброе утро, мать Йоханна, – любезно, даже чересчур любезно выговорил Курт, обращаясь к явно не ожидавшей их более увидеть аббатисе. – Мы не займем у вас много времени, нам лишь нужно уточнить одну небольшую деталь…

– Я слушаю вас, брат Игнациус.

– Вы говорили, что ваша сестра-затворница, Бернарда, пребывает в своей келье уже десять лет и никогда ее не покидает?

– Верно, – недоумевающе произнесла аббатиса.

– А не скажете ли вы, когда сестра Бернарда появилась в этих стенах?

– Также немногим более десяти лет назад.

– Хм, и сразу приняла обет затворничества?

– Да. Сестре пришлось многое перенести в жизни, и она решила прекратить свое общение с миром.

– Уж не потому ли, что ей спешно пришлось покинуть другую обитель? – вкрадчиво спросил Курт, и аббатиса вздрогнула. – А до того – еще одну. Может быть, вам об этом неизвестно? И неизвестно также о причинах, побудивших сестру Бернарду это сделать?

– Мне известно, что сестра Бернарда начинала свое служение в другой обители, но я не задавала ей вопросов, почему она ее покинула, тем более, что я еще не была настоятельницей этой обители, когда здесь появилась Бернарда, – аббатиса выпрямилась и устремила взгляд куда-то мимо Курта.

– И ваша предшественница тоже, надо полагать, вопросов не задавала?

– Этого я не знаю, и спросить у нее вряд ли получится.

– Что ж, тогда мы спросим у самой сестры Бернарды. Лично.

– Майстер инквизитор, вы не смеете распоряжаться здесь.

– Я буду распоряжаться, где мне угодно, мать Йоханна, если это необходимо для дознания. А сейчас – необходимо. Так что либо не вмешивайтесь, либо я буду вынужден задержать вас за соучастие. – Курт развернулся и направился к келье сестры-затворницы.

– Откройте дверь. Я должен увидеть сестру Бернарду воочию. Не заставляйте меня являться сюда с городскими стражниками и выламывать дверь. Поверьте, у меня достаточно на это полномочий.

Аббатиса на мгновение прикрыла глаза, а потом как-то обреченно вздохнула и попросила:

– Только не судите обо всем поспешно, брат Игнациус, сначала выслушайте сестру Бернарду.

– Брата Бернарда, вы хотели сказать?

Аббатиса снова поджала губы и молча кивнула, после чего нашла в складках своего одеяния ключ и, вставив его в замок, отворила деревянную дверь.

В полутемной, несмотря на морозное солнечное утро, каморке стоявшая на коленях перед распятием женщина – впрочем, они уже знали, что на самом деле женщиной сестра Бернарда не была, – обернулась на скрип двери.

– Господь с тобой, сестра, – тихо проговорила аббатиса. – Я молчала, но они откуда-то узнали сами.

Сестра – или брат? – Бернарда кивнула.

– Благодарю тебя, мать Йоханна, – прошелестела она – он, мысленно поправил себя Курт. – Когда-нибудь все тайное становится явным. Да, майстер инквизитор, – без предисловий обратилась Бернарда к Курту, – я та… тот, кто вам нужен. Мне незачем отпираться больше, я и так навлекла беды на обитель, давшую мне приют и покой на столько лет. Это я убила Готтарда фон Пелленхофа.

***

– Сестра, а точнее, брат Бернард когда-то подвизался служкой у молодого священника фон Пелленхофа, и был совращен им. Связь их длилась несколько месяцев, и Бернард уверяет, что каждый день он молил Господа, чтобы это бесчестие прекратилось, но его молитв Всевышний не слышал. Потом, фон Пелленхоф, очевидно остыл к любовнику, и Бернард выпросил у него разрешение уйти в монахи. Несколько лет он провел в мужском монастыре довольно далеко отсюда, пытаясь в молитвах и покаянии забыть о своем грехе, но, очевидно, получалось плохо, потому что в конце концов он устал бороться с плотью и согрешил снова. Вероятно, уже тогда что-то случилось с его рассудком, потому что он вдруг возненавидел свое тело, как он объяснил, и в итоге решился на оскопление. Произведя сие действие, он стал мнить себя женщиной и потому покинул свою обитель и направился в женскую. Там он успешно скрывал некоторое время свой настоящий пол – благо изменения в его теле ему это позволили, но правда все же открылась, и он опять вынужден был бежать. Скитания привели его в Регенсбург, в Обермюнстерскую обитель. Тогдашняя аббатиса приняла сестру Бернарду и позволила ей принять обет затворничества – так Бернард надеялся как можно дольше сохранять свою тайну. Как-то аббатиса все-таки догадалась, но проявила чудо милосердия и позволила сестре Бернарде остаться, с условием, что ее обет затворничества не будет нарушен. Умирая, прежняя аббатиса передала эту тайну матери Йоханне, и она не посчитала себя вправе нарушить данное сестре Бернарде обещание. Ну а когда в город прибыл фон Пелленхоф, и об этом узнали в монастыре, Бернарда решила, что Господь привел ее, то есть его совратителя и виновника всех бед ему в руки, дабы свершился суд и нечестивец был покаран. То есть убийство, как я и предполагал, было умышленным. Бернард переоделся в старую свою мужскую рясу, до сих пор им хранимую, пробрался, никем не замеченный, к церкви, а там ему не повезло встретиться с послушницей Кларой. После этого он вошел в церковь через трансепт и назвался епископу, пригрозив, что прилюдно разоблачит его прежние прелюбодеяния, если тот не сложит с себя сан. Фон Пелленхоф даже слушать его не стал, велел сумасшедшему монаху убираться прочь, и тут Бернард не выдержал, воткнул бывшему любовнику в шею деревянный колышек, выдернутый откуда-то по дороге. Тело он особенно и не старался спрятать, просто усадил за колонну и убежал обратно в свою келью. Мы провели там обыск и нашли окровавленную бенедиктинскую рясу. Впрочем, после его признания это уже мелочи. – Курт положил на стол перед кардиналом Сфорцей и отцом Бенедиктом свиток. – Все подробности здесь, в отчете.
Tags: Конгрегация_фанфик
Subscribe
promo congregatio june 24, 22:42 1
Buy for 50 tokens
От членов конгрегатской группы в ВК поступило предложение начинать сбор на пятую книгу. Когда Геннадий сможет начать, я еще не знаю: сейчас он занимается четвертым томом, и насколько длинная к нему очередь потом - пока неизвестно. Я написала ему письмо, жду ответа. Надеюсь, он сумеет нас втиснуть…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments