Надежда Попова (congregatio) wrote,
Надежда Попова
congregatio

Categories:

Через тернии. Окончание

<== начало

***

Очнулся Курт от щедрой оплеухи. Руки были заломлены назад и старательно скручены грубой веревкой, а попытка ими пошевелить обошлась в новый пинок. Рядом раздавался рев Грюнделя, примолший ненадолго только после звука шлепка.

— Вставай, поганец! Хлипкое какое ворье пошло, с одной кружки падает, — выдал рядом хриплый голос, и рядом загоготали. — Ну, шевелись — кто-то грубо вздернул его за шкирку. — Еще не хватало тут до утра застрять.

Да уж, обчищенный пекарь, похоже, отыгрался на нем за всех сразу, а стражники добавили. Ныли ребра, шатался зуб, да и вообще, половина лица ощущалась как сплошной синяк после удара. А еще мерзко ныл затылок, отчего все выглядело слегка мутно и немного кружилось. Курт сплюнул кровью под ноги, но мутить меньше не стало.

— А ну пшел, — Курта с силой толкнули в спину, так, что он упал бы, если бы за веревку не дернули. В затылке вспыхнуло.— И не дури. А то тут уже пробовали брыкаться. Видать клинок охоче виселицы показался. Ну да с нами такое больше не прокатит. Дождешься своей петли как миленький.
— Ссссскотина, новую куртку мне порезал.

Курт недоумевающе оглянулся, только сейчас как следует разглядев и четверых стражников, и замотанного в веревки Грюнделя, и то, что он поначалу принял за брошенный мешок с барахлом. Проморгавшись от набежавшей мути, Курт вдруг понял, что это был Вельс, похоже, попытавшийся отбить брата. За него никто и никогда не заступался, как за эту лопоухую бестолочь, которая только и может, что пускать сопли, подумал он со злостью Громкий всхлип Грюнделя и последовавший за ним звук очередной плюхи только слегка ее притушили.

***

В камеру их посадили к трем таким же покрытым синяками босякам. Курт их не знал, видать, промышляли где-то по другой части Кельна. Ну да и плевать. Они зыркали из своего угла, но лезть не спешили, что даже немного расстраивало: злость требовала выхода. Выданные уже Бекером зуботычины и приказ заткнуться почти прекратили всхлипывания Грюнделя, но теперь малек смотрел на него со смесью страха и какой-то затаенной надежды. Причем, похоже, он сам понимал, что надежда эта беспочвенна, но перестать надеяться на что-то не мог. От этого взгляда становилось не менее противно, но зуботычинами он, как всхлипы, увы, не лечился.

За их невольными соседями, неудачливыми карманниками, пришли быстро. По пятнадцать плетей каждому — и шуруйте на все четыре стороны. После этого в каменном мешке камеры стало совсем тошно. Впрочем, однажды к ним в подвалы заглянул в обществе суетливого (!) стражника громила со шрамом через половину лица и с бляхой на шее.

— Так, говорите, убийство, воровство, а из шайки своей никого не выдал? Даже под смягчение приговора?
— Да какое там смягчение, майстер инквизитор. Понимает, к чему дело идет, вот и молчит. Выдаст кого — свои на ленточки покромсают, если мы отпустим. Там шайки почище волчьих стай, поди, знаете. И этот — ну чисто волчонок. С ним мелкого поймали, то ли прикидывается, то ли и правда дурачок, как ни спрашивай — ревет дурниной и пялится круглыми глазами. И что с ним делать, хрен разберешь. Вешать — не за что, всыпать плетей и отпустить — сам сдохнет через месяц крайний срок. На старшего смотрит и чуть слюни от восторга не пускает. А тому хоть бы хны.
— Родня у мальца есть? Попробуйте разыскать. Не в капусте же его нашли. Глядишь, охолонет, придет в себя, может, что и прояснится. Ну или в приют церковный сдайте, глядишь, что и вырастет, раз уж он такой блаженный. А пока отсадите-ка его в отдельную камеру.
— Эт да, эт можно. И все же, майстер инквизитор, не понимаю, зачем вам это. Вкладывать столько сил в это отребье...
— Многие не понимают. А между тем в этом — будущее, я уверен. И, что немаловажно, в этом уверены люди куда умнее и могущественнее меня.

Жаль, в гулком проходе разобрать удалось только последнюю фразу. Курт не обманывался по поводу своей судьбы: пойманного на взломе бродяжку, в котором к радости стражников опознали убийцу одного из горожан, могла ждать в лучшем случае виселица. Грюнделю, если повезет, всыпят плетей,если не повезет — выделят соседний столб за компанию. Непонятно было, почему тянут кота за яйца и не спешат их приговорить. Возможно, причина как раз с хмурым видом стояла напротив их клетки, пока стражник торопливо открывал замок?

— Итак, ты Курт Гессе, именуемый Бекер? Будем знакомы, Рихард Шнапс, инквизитор второго ранга и твой шанс выйти отсюда,— мужик, пригнувшись, вошел в камеру. Грюндель с выпученными глазами попятился от него, пока не шмякнулся задом на грязную соломенную лежанку, но вошедший бросил на мелкого равнодушный взгляд и снова вперился в Курта.

— Отличная кличка. Только я все равно ничего не скажу, — ощерился Курт, и тут же дернулся, когда руки в перчатке сдавили ему горло. Движение было стремительным, явно не уровня выпивох-стражников.
— Ты зубы-то мне не скаль, пообломаю быстро. Тебе, может, и сам черт не брат, но настраивать против себя инквизицию — последнее дело. А ссориться со мной — тем более. В первый и последний раз повторяю. Я. Рихард. Шнапс. Инквизитор. Второго. Ранга. Усек? — Курта слегка приподняли за горло, так, что он с трудом просипел: Усек, — после чего смог, наконец, вдохнуть.

— Усек, майстер инквизитор. Повтори. Ну же, я жду, — нажим на горле опять усилился, и Курт, ненавидя себя, просипел:
— Усек, майстер инквизитор.

Где-то за спиной, опомнившись, заревел Грюндель, и то, что он стал свидетелем этой позорной сцены, вызывало желание его убить. Шнапсу хватило одного взгляда, чтобы малек подавился очередным всхлипом и заткнулся. Стражник же под этим взглядом резво вломился в камеру и выволок ошалевшего малька наружу. Курт поневоле почувствовал зависть. Таким он, наверное, хотел бы стать когда-нибудь, если бы хоть раз об этом задумался.

— Итак, теперь, когда мы, надеюсь, кое-что прояснили, я буду говорить, а ты — слушать. Я буду спрашивать, а ты — отвечать. Не мяться, не мычать, не сверкать на меня глазами, а внятно отвечать. Ты, я надеюсь, не дурак, не люблю дураков. Усек?
— Усек, — пробормотал Курт и, сглотнув под выразительным взглядом, прошипел, — майстер инквизитор.
— Отлично. Итак, если ты не дурак, то, думаю, уже понял, что тебя ждет. А ждет тебя, Курт Гессе, виселица. Заслужил. Будешь болтаться как дохлая крыса, на веревке, на потеху толпе, и твои вчерашние приятели, о которых ты так настойчиво молчишь, будут тыкать в тебя пальцами, а через неделю забудут. Был у них приятель Бекер, да сплыл, и весь разговор. Так?

Соглашаться не хотелось до рвоты, но и слов против не находилось. Этот ублюдок Шнапс все расписал так, будто самолично уже накинул веревку ему на шею, бросил скучающий взгляд на болтающегося Курта, на расходящуюся с площади равнодушную толпу, и решил, что второго взгляда это унылое зрелище недостойно.

— Ну, что молчишь? — В свете факела ухмылка на грубом, расчерченном шрамом лице, была понимающей и на редкость мерзкой. — И признать противно, и согласиться гонор не позволяет, так? Так, я спрашиваю?
— Нет, — с вызовом прорычал Курт, — не так. Майстер инквизитор.
— О-о-о, быстро начал зубки показывать. А вроде признал, что не дурак. — Второй рывок Курт ждал, но все равно не успел увернуться, всей разницы — вместо горла пальцы инквизитора сомкнулись на лохмотьях рубашки и крепко скрутили. Стало еще хуже, ткань впилась в шею, так что едва удавалось протолкнуть воздух, а его самого приподняли над земляным полом, как обоссавшегося щенка.

— Третьего раза не будет. На третий раз я просто оставлю тебя тут, дожидаться стражников с крепкой пеньковой веревкой, потому что дураку — дурацкая смерть. А тот, кто трижды испытывает мое терпение, определенно дурак. Так? ТАК?
— Так. Майсссстер инквизитор, — рука мучителя разжалась, и Курт кулем осел на пол, хватая ртом воздух.
— Итак, продолжим. Раз мы выяснили, что подохнуть как крысе на потеху почтенной публике тебе не хочется, предлагаю выбор. — Рихард присел на корточки перед все еще сидящим на полу Куртом. — Ты можешь поехать со мной и искупить все, что успел натворить поганого за свою жизнь. О нет, не постом и молитвами в глухом монастыре, как ты мог подумать, хотя и такие люди тоже нужны Конгрегации. Вот только еще нужнее ей люди вроде меня. Мотающиеся по городам и селам, а подчас из одной господней задницы в другую, выискивающие тех, кто наводит порчу, призывает всяких бесовских тварей и прочую шушеру. Не на кого соседи наговорили, а тех, кто действительно ворожит во зло честным христианам.

— И что, ради этого меня готовы помиловать?
— Не помиловать. Наказание будет, серьезное, но ты останешься жив. И получишь шанс.

Курт сплюнул. — Брех... — шлепок по губам заставил его подавиться ругательством и отшатнуться. Рихард встал, брезгливо вытирая руку о штаны.

— Ты действительно считаешь себя настолько важной птицей, ради которой инквизитор будет врать? Мне плевать, согласишься ты или нет, откажешься, — найдется кто-то другой. Уже нашлись. Ты можешь рискнуть и проверить, чего стоишь, и сделать хоть что-то полезное в своей никчемной жизни. Это будет трудно, очень трудно. Ты не раз все проклянешь, по себе знаю. Но у тебя будет шанс доказать себе и окружающим, что ты не пустое место. Или ты можешь струсить. Ты будешь до последнего пыжиться и пытаться гордиться тем, что никого не выдал и помер молча. Может, кто-то из твоих приятелей действительно это оценит и будет помнить о тебе больше недели-двух. Вот только мы оба будем знать, что это — трусость.

Шнапс уже запер ржавым ключом двери камеры и повернулся к выходу, когда в спину донеслось тихое:
— Я согласен. Майстер инквизитор.

***

— … таким образом довожу до вашего сведения, что первоначальные наши предположения подтвердились. Инквизитор второго ранга Рихард Шнапс, пропавший в минувшем месяце, был убит и захоронен тайно близ города Любек. Убийца, Карл Грасс, 11 лет, после проведенного дознания признавшийся в совершении сего преступления, был показательно казнен на главной площади означенного города Любек. Тело инквизитора перезахоронено на городском кладбище...

Курт приник щекой к стене, боясь даже дыханием выдать свое присутствие, и прижимая к себе увесистые тома. Он, конечно, видел, что в академию приехал курьер, и привезенные новости крайне расстроили отца Бенедикта, и без того подавленного убийством одного из мальчишек. Но подобное он даже предположить не мог. Не иначе как счастливым совпадением оказалось скучное поручение одного из кураторов отнести старые книги в библиотеку. А между тем густой бас прервал чтение донесения. Кажется, так разговаривал кто-то из столичных гостей, приехавших на днях в академию. С самими мальчишками, впрочем, высокие чиновники предпочитали не встречаться даже мимолетно.

— Доигрались. Я не раз говорил, что волчата это волчата, и из дурного семени не вырастет добра. И что теперь? Убит один из талантливых следователей, не раз с успехом разрешавший сложные и щекотливые дела, и кем! Стригом, малефиком, оборотнем? Нет! Сопляком, которого он же вынул из петли. Вы с ними возитесь, возитесь, и все ради того, чтобы получить лезвием под ребра. А стоит оставить щенков без присмотра, как они начинают увлеченно рвать друг друга. Сколько прошло со смерти этого, как его?
— Клауса Штолле, Ваша Светлость. — раздался голос секретаря, — Чуть больше недели.
— То есть почти полгода бесед, исследований, проповедей, — и все коту под хвост. В один непрекрасный момент ваш малолетний бандит вспоминает родную улицу и режет горло своему дружку. Кто поручится, что завтра еще кто-нибудь не стащит с кухни нож и не вспорет уже вам брюхо, а, Сфорца?! Я скрепя сердце поддержал вашу авантюру, но все это уже слишком, вам не кажется?

— Ну, предположим, хорошо если лет через десять кто-то из них научатся владеть оружием так, чтобы попытаться ткнуть мне ножом в брюхо. И то сомневаюсь, что ему это удастся. — в голосе явно проскользнула усмешка, и тут Курт был полностью согласен. Видел он как-то в начале осени тренировку Сфорцы с кем-то из oper’ов, с тех пор смеяться над отвратительным акцентом это человека окончательно пропало всякое желание. — Мой уважаемый друг, скажите, сколько мы знакомы? — Продолжил между тем кардинал, — Вы действительно считаете, что я способен ввязаться в столь масштабную и рискованную авантюру, тут вы правы, не продумав всех вариантов? Мальчишки привыкли к безнаказанности, ну да это дело поправимое. И, к слову, в коридоре полно стражи, так что за свою безопасность, как и за безопасность гостей я абсолютно спокоен. Верно, Ганс? — повысил он неожиданно голос.

— Верно, Ваше Высокопреосвященство! — гаркнули у заслушавшегося Курта над ухом, а потом крепко за оное ухватили. Видно, у этого Ганса, оказавшегося рослым стражником, был большой опыт в выкручивании ушей, ибо мысль бросить в обидчика учебниками и дать деру была отвергнута почти сразу. Пришлось на цыпочках просеменить за ним в комнату пред светлые очи наставников.

— Полюбуйтесь, граф, какая великая тяга к знаниям может таиться в обычном уличном воришке. — С еще большей насмешкой произнес Сфорца, показывая на учебники. Что ж — обратился он уже к стражнику, но смотрел прямо Курту в глаза. — В таком случае, дабы пища телесная не мешала поглощению пищи духовной, думаю, суток голодного карцера будет достаточно.

***

Все также понукаемый стражником, Курт отправился привычной дорогой в карцер. Не то, чтобы он был там частым гостем, но за минувшие месяцы не нашлось ни одного макариата, кто не побывал бы там по нескольку раз минимум. Как бы ни относился к Сфорце Курт, но тут он был прав: воспоминания о прежней голодной, но вольной жизни вытравливались медленно и неохотно. Прав был и чертов Шнапс: подставляя шкуру под кнут экзекутора после очередной провинности, Курт действительно не раз проклинал и тех четверых идиотов, что умудрились сдохнуть от его руки, и свое решение, и, разумеется, самого инквизитора. Но стоило промелькнуть мыслям о том, чтобы бросить все это терпеть и сбежать, как в голове звучало хрипло и насмешливо: «Мы оба будем знать, что это — трусость», — и кулаки сжимались сами собой. В такие моменты Курт искренне желал Шнапсу сдохнуть как-нибудь особенно заковыристо. И вот теперь, оказывается, его желание исполнилось самым буквальным образом...

Карцеров в академии было несколько, и в каком предстояло сидеть зависело от строгости проступка. Одним из самых суровых по праву считалось заточение в крошечной каморке в рост взрослого человека, где едва можно было сесть. Но Курту, можно сказать, повезло: помимо нормального размера, камера даже могла похвастаться лавкой — неслыханная роскошь! На нее он и плюхнулся. Стражник забрал книги, гремя засовом, запер дверь снаружи и куда-то убрался, оставив арестанта в тишине и одиночестве на ближайшие сутки.

Курта в карцер приволакивали нечасто и, как правило, кипящим от злости после очередной драки, в синяках, иногда приправленных для вразумления следами от розги. Неудивительно, что большую часть ареста он зализывал раны, в красках представляя способы мести. Но в этот раз мстить было некому. А вот воспоминания в темноте оказались сильнее, чем при свете дня. За ежедневными стычками, нудными проповедями и скучной работой пролетевшие месяцы срослись во что-то нескончаемо длинное, размазывая, заслоняя прошлое существование. Спустя полгода сытой жизни голод, такой, что прилипали к спине кишки и мечталось не о еде уже, а хотя бы о жухлых очистках, лишь бы хоть чем-то забить живот, становился лишь воспоминанием. Нестерпимо болела после порки кнутом спина, но вряд ли сильней, чем след от ножа на бедре, поливаемый мутной брагой из Кревинкля. Финк тогда, помнится, где-то раздобыл настоящий (или почти настоящий) шнапс и полил рану и им тоже. Цундер к тому моменту только прибился к ним и на дерьмо изошел, мол, продать же можно было, зачем переводить продукт? Били его все, даже Вельс. А остатками той бутылки они грелись еще с пару недель, и это были не самые худшие дни. Впрочем, когда уже Цундер по темноте напоролся ногой на торчащий гвоздь и рана начала распухать, именно Курт с Финком (не без пинка со стороны Финка) забрались в дом знахарки и увели оттуда горшочки с мазями и припарками. Хорошо еще, что среди них оказалась нужная. Но сколько они тогда перепробовали разной травы...

И все же, как Курт не пытался вызвать в памяти веселые деньки, вроде истории с ночнушкой или слабительным сбором, который они подсыпали в котелок Шеелю и его банде, вспоминалась почему-то сплошь одна гадость. Смерть матери и пьянство отца, который за бутылкой не видел родного сына. Теткины побои. Улица.... Может, и правда это в итоге оказался его счастливый шанс? Но неужели Шнапс действительно верил, что из Курта выйдет инквизитор? Ха, и кто из них больший дурак? Но как он в мыслях ни убеждал себя, что «майсссссстер инквизитор» помер заслуженно, и он, Курт, только рад этой смерти, сейчас, сидя в тишине, темноте и одиночестве, окруженный тенями прошлого, пожалуй, он мог признать, что, как минимум, не рад этой новости. Ненавидеть Шнапса и желать «чтоб ты сдох» ему живому было как-то проще.

Подумалось вдруг: а что стало бы, если б именно Курт понес тот злополучный мешок, а Финк остался в доме? Попался бы он или нет, и если да — как знать, не учился ли бы сейчас здесь некий Вернер Хаупт, пока он, Курт Гессе, замерзал голодный в каком-нибудь подвале, как в прошлый год? Ведь, как ни крути, наверное, Финк как раз подошел бы им больше, если вспомнить всю ту муть, что им ежедневно проповедуют. Мол, помогай ближним, и все такое...

Сквозь закрытую дверь слабо донеслись звуки хорала. Наверняка будут служить поминальную службу по Шнапсу, как это было с убитым Клаусом. Вспоминать, какой он хороший и правильный, и как многим помог... Скольких привел сюда... Тьфу. Когда служили поминальную по его отцу, Курт не смог прийти, настолько было тошно. Что толку в этих сопливых словесах, если люди в большинстве — дряни? Ну разве что отец Бенедикт вроде неплох. Правда, тоже о всякой ерунде говорит, но в душу не пытается залезть. И, наверное, если бы он умер, его бы многие жалели. Финк, вон, за него заступался. Шнапс... вел себя как скотина, но ведь не соврал, сволочь, действительно дал шанс. А уж он в память об этом, если действительно станет инквизитором — ха! — как минимум постарается не сдохнуть так бездарно.

Отсутствие обеда и ужина давало о себе знать, но настоящий голод еще не пришел. Зато вместо того, чтобы всю бессонную ночь молиться за упокой кого-то едва тебе знакомого, можно было спокойно вытянуться на лавке и отлично выспаться под завывания хоралов. Чем Курт и занялся, с удобством умостившись на жесткой лавке.
Tags: Конгрегация_фанфик
Subscribe
promo congregatio june 24, 22:42 1
Buy for 50 tokens
От членов конгрегатской группы в ВК поступило предложение начинать сбор на пятую книгу. Когда Геннадий сможет начать, я еще не знаю: сейчас он занимается четвертым томом, и насколько длинная к нему очередь потом - пока неизвестно. Я написала ему письмо, жду ответа. Надеюсь, он сумеет нас втиснуть…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment