Надежда Попова (congregatio) wrote,
Надежда Попова
congregatio

Categories:

"Непричастность отца Брауна", часть 2

<== часть 1
***

Время до полудня протекло в тяжких раздумьях и ленивых спорах. Бродить с книгой по городу, изображая беспечную приманку и рискуя испробовать на себе весь загадочный малефический арсенал противника, о коем он не знал ничего — ни численности, ни силы, ни намерений, — Курту откровенно не хотелось. К тому же Бруно был прав, и он не мог исключить вероятности, что, несмотря на всю его хваленую стойкость и дополнительную охрану, книгу у него просто отберут, применив нечто, чему он не успеет или не сможет ничего противопоставить; в том, что подобных способов более чем достаточно, он ни на миг не сомневался. И что будет тогда? Что будет, если он сам, своими руками, отдаст малефикам требуемое? Скорее всего, они исчезнут из города, и след их затеряется окончательно. Да, сейчас у него тоже нет никакого следа, но, по крайней мере, он держит в руках нечто им нужное, а значит, остается надежда, что вызванный expertus сможет что-то прояснить, а загадочные «они» не затеряются до тех пор на просторах Империи.

Посему идею с наживкой он обсуждал с сослужителями вяло, скорее надеясь, что те переубедят его, чем тщась доказать что-то им.

Последний час он и вовсе провел, заново перелистывая опостылевший уже томик в тщетной надежде если не отыскать ключ самостоятельно, то хотя бы ощутить ту самую головную боль, которая вернее всего указывает, что ответ уже найден, осталось лишь его увидеть.

— Майстер Гессе, там явился какой-то оборванец, говорит, ему велено вам что-то передать, — сообщил с порога один из стражей, коим полагалось находиться на посту у входа в отделение. — Ни с кем другим дела иметь не хочет, явно сжимает в кулаке какую-то бумажку, но отдавать отказывается. Я силой отбирать не стал, но если надо…

— Не надо, — Курт подскочил с почти неподобающей быстротой, с облегчением отложив открытую книгу. — Я сам с ним поговорю.

Перескакивая через ступеньку по пути вниз, он спрашивал себя, не понапрасну ли тешит себя надеждой, что явившийся к нему посланец связан с застопорившимся делом. Он ведь мог явиться совсем по иному поводу. Город велик, людей в нем много, грешники все, еретики половина, а не еретики, так малефики; и дел у следователя может быть более одного. С другой стороны, слова Штефана Мозера показались детским бредом, не имеющим никакого отношения к «важному» делу. А пойми он вовремя, что детские страхи и детские смерти растут из единого корня…

Встопорщившегося у двери оборванца он заметил сразу; типичный уличный мальчишка, которого за монетку послали передать записочку. Хорошо хоть не совсем мелкий — разговаривать с такими Курт так и не выучился. Впрочем, уличные взрослеют быстро. Сам он в возрасте этого парня уже имел за плечами пару трупов. Следователь прошагал к дверям и остановился напротив оборванца, вытянув вперед раскрытую ладонь.

— Я Курт Гессе. Можешь разжать кулак и отдать мне то, что принес.

Мальчишка хмуро смерил майстера инквизитора недоверчивым взглядом загнанного звереныша, затем вытянул вперед руку, раскрыл кулак, выронив в ладонь Курта измятый клочок бумаги; он стоял не шелохнувшись, не порываясь ни уйти, ни заговорить, пока следователь разворачивал и читал безликие, выведенные нарочито никаким почерком буквы.

«Хочу помочь в вашем расследовании. Опасаюсь возмездия. Приходите один сегодня через два часа после заката к старому амбару на сенном рынке».

— Майстер Гессе, а вы разве не расспросите меня про того, кто передал записку? — едва дождавшись, пока он дочитает, спросил мальчишка. — Я все-все запомнил!

— Ну, рассказывай, — хмыкнул Курт, несколько удивленный такой предусмотрительностью.

— Это было около часа назад. Я бродил у мясного рынка, искал… ну… чем бы поживиться, в общем. Торговля-то уже почти закончилась, но, может, где какие остатки, обрезки, или… — мальчишка неловко замялся и затараторил снова, спеша уйти от опасной темы: — И тут ко мне подошел человек и предложил колбаску за то, что я отнесу сюда записку и отдам ее лично вам в руки. С чесноком… Она так пахла! Я согласился. Он дал мне колбаску и пообещал завтра дать еще, если все сделаю. В завтра я не верю, конечно, но я и за одну сегодняшнюю еще и не так побегал бы. А человек сам был невысокий, навроде вас по росту, волосы светлые до плеч, он в капюшоне был, но я специально разглядел, у него прядь выбилась. Вроде не курчавые… Лицо было так себе видно, только что усы знатные, рыжеватые такие, мощные. И нос большой, аж торчал из-под капюшона. Это он, стало быть, в плаще был. В черном. А под ним еще куртка темная и сапоги. Хорошие сапоги, не бедного крестьянина. В таких и зимой не околеешь. Голос низкий такой, раскатистый слегка, а руки ловкие, не очень крупные, но и для воровства негодные. Грубоваты движения для такого дела. Ну и все, наверное… Вы спрошайте, если я забыл чего.

Судя по постоянным паузам, заминкам и непроизвольно морщащемуся лбу, мальчишка из кожи вон лез, чтобы изъясняться на нормальном языке, а не как беспризорник на помойке. И тот факт, что у него это пусть с усилием, но выходило, говорил о том, что на помойке он оказался не так давно и падать ему пришлось довольно высоко. Либо же парень просто с рождения наблюдателен и легко копирует чужие манеры. Pro minimum своего нанимателя он описал весьма толково. Всем бы свидетелям такую память и умение обращаться со словами.

— Ты очень хорошо запоминаешь и толково рассказываешь, — похвалил Курт. — Мне пожалуй что и спросить тебя больше не о чем. Разве только откуда такие умения?

— Так это ж первое дело для следователя — все подмечать! — подхватился мальчишка и тут же сник, замявшись. — Я, понимаете, майстер инквизитор, очень хочу в эту вашу академию. Чтоб следователем быть. У нас сейчас многие мечтают… Кто не заливает про потерянного в детстве отца-дворянина, тот болтает, что за ним непременно ваши вербовщики придут. Ходят ведь слухи, что инквизиторов как раз из таких вот, как мы, голодранцев делают. Кому ж не охота, чтоб с холодной улицы забрали да кормили досыта? А я ничего не болтаю. Я просто смотрю везде и все запоминаю. Вдруг и правда… Я когда понял, куда мне с запиской бечь, тут же и принялся все запоминать внимательно. Потому что это шанс мой на хорошую жизнь да с настоящим смыслом. Может, я вам приглянусь, да вы за меня словечко замолвите…

— Хорошую, значит, жизнь… — криво усмехнулся Курт и медленно потянул с руки перчатку. — Как тебя звать?

Хельм… То есть Вильгельм я, — быстро поправился он. — Я как-то впотьмах лестницу своротил, а на ней ведро стояло. Оно мне на голову и наделось. А сверху еще кирпич, ведро помялось, а мне хоть бы хны. Вот и прозва… Ох ты, ничего ж себе!

Он осекся, уставившись на покоробленную застарелыми шрамами кисть руки.

— Как дают прозвища на улице, я знаю, — усмехнулся майстер инквизитор. — А то, что заставило тебя поперхнуться словами, это моя «хорошая жизнь». В академии, тут ты прав, кормят сытно и спать тепло. И учат всяким полезным навыкам, и мозги прочищают. Вот только потом наступают годы службы. Долгожданной, желанной службы; каждый выпускник так и рвется показать себя в лучшем виде, оправдать доверие… Мне сейчас двадцать четыре года, Вильгельм. Вот этим, — он помахал обожженной рукой, — а также переломом ребер и двумя шрамами от арбалетных болтов я обзавелся на первом же своем расследовании. За последующие три года шрамов и переломов добавилось еще добрых три раза по столько. Ты все еще хочешь этой хорошей жизни?

Мальчишка в ответ хмуро свел брови и поддернул вверх обе штанины. Поперек бедер на обеих ногах красовался застарелый шрам от ожога.

— Это я заработал, когда мне было семь. Еще когда дома жил. Мы со старшим братом играли у отца в кузне, он случайно меня толкнул, и я упал на раскаленный прут. А это, — он отпустил штанины и теперь задрал уже рубаху, обнажая плохо заживший рваный шрам на ребрах, — это уже на улице. Удирал от… не важно. Удирал, в общем, по узкому лазу, чуть не застрял, а там сбоку гвоздь железный торчал. А мне назад никак, только вперед… Так что не боюсь я вашей хорошей жизни, майстер Гессе.

— Ну, если не боишься, возвращайся сюда через неделю. Кого брать в академию, решаю не я, но я напишу о тебе. Сюда явится тот, кто поговорит с тобой и решит твою судьбу. А теперь — свободен.

Курт развернулся и ушел, не глядя более на оставшегося за спиной оборванца. Возвращаясь наверх, он удивлялся, как легко дался ему разговор с этим ребенком. Быть может, дело в том, что уже вспоминавшийся сегодня Штефан был домашним мальчиком, пусть и серьезным не по годам, таким, каким сам Курт мог бы стать, но так и не стал, а этот Хельм — такой же оборвыш и уличный щенок, каким был он в его возрасте. Этот диковатый парнишка был ему близок и понятен, знаком по собственной памяти.

— Что-нибудь важное? — встретил его вопросом Бруно. — Судя по твоему лицу, пытку сидением на месте и ожиданием ты полагаешь прерванной.

Opera anonyma с предложением информации по делу, — коротко ответствовал Курт, предъявляя полученную записку. — Как всегда, требуется явиться одному в какой-то забытый угол.

— И ты, конечно же, намерен пойти, — неодобрительно проворчал помощник. — не допуская и мысли, что тебя просто выманивают, чтобы прирезать втихаря.

— Каждый раз соглашаюсь на подобные предложения и все еще жив, — поморщился Курт. — Кроме того, сейчас «просто прирезать» меня не так уж и просто. А просто сидеть и ждать, упускать возможность получить информацию, если уж кому-то вздумалось ею делиться, полагаю недопустимым и неоправданным.

— Хотя бы начальству доложи.

— Да куда я денусь, — вздохнул он. — Хотя с удовольствием поручил бы сию миссию тебе. Керн уже приложил все усилия, чтобы проесть мне плешь в подобных обстоятельствах; предпочту теперь поберечь растительность на моей многострадальной голове.

— Если бы до твоего явления Вальтер не был седым, то стал бы твоими стараниями, — проворчал Бруно. — А мне от тебя деваться некуда.

— Ad vocem, — сменил тему Курт, — ты в курсе, что местные подзаборники уже стройными рядами готовы идти вербоваться в инквизицию? Pro minimum у одного из них неплохие задатки. Напишу в академию, пусть пришлют кого-нибудь приглядеться.

— Напиши, — кивнул помощник. — Спасешь страдающую душу. Только сейчас-то ты его куда дел? Прогнал обратно на улицу? Хоть пару монет дал? Господи, Курт! Твое милосердие сравнимо только с твоим благочестием!

— Я милосерден. Вместо того, чтобы сидеть здесь и изводиться в ожидании моего возвращения, можешь побегать по городу в поисках оборванца по прозвищу Хельм и исправить мою несправедливость.

Бруно лишь тяжко вздохнул в ответ.
***

Окрестности сенного рынка Курт представлял себе смутно, поскольку в эту часть города его по понятным причинам еще не заносило. Днем он явился сюда и нарочито не скрываясь несколько раз обошел рынок, сунув нос во все щели и закоулки. Если его самозваный осведомитель не задумал ничего дурного, его сия прогулка не смутит, если же затевается ловушка, пусть противники лишний раз подумают, стоит ли связываться с дотошным инквизитором. Разумеется, если кто бы то ни было вообще дал себе труд за ним следить.

Разговор с обер-инквизитором вышел ожидаемо неприятным и вызвал у особо уполномоченного следователя Гессе главным образом раздражение. Эрвин Фишер был на полтора десятка лет моложе Вальтера Керна, однако в ходе этого разговора до зубовного скрежета напомнил Курту кёльнского обер-инквизитора. «Запрещать вам действовать по собственному усмотрению я не стану, принимая во внимание ваши ранг, полномочия и заслуги, — заключил Фишер с лицом столь кислым, что от него молоко сквасилось бы куда быстрее, чем от взгляда самой злокозненной ведьмы, — но решение ваше не одобряю, если вас, конечно, интересует мое мнение».

Мнение начальствующего в данной ситуации заботило Курта действительно мало, посему он кивнул и распрощался, напоследок настойчиво потребовав не отправлять за ним хвост и поднимать шум не раньше полуночи, если он не вернется до тех пор.

Он шел один, пешком и без огня, стараясь ступать как можно тише и прислушиваясь к каждому звуку. У обозначенного в записке амбара он остановился и огляделся; рыночная площадь была тиха и безлюдна. Но вот со стороны, противоположной той, откуда явился он сам, раздались тихие шаги, а у дома на углу шевельнулась тень. Тот, кто, судя по всему, шел к нему на встречу, не слишком хорошо умел таиться, и Курт немного расслабился: должно быть, это все-таки кто-то из добрых горожан, увидевший или услышавший нечто необычное, но рассудивший, что ему может угрожать опасность со стороны того, о ком он вознамерился донести. Будь это кто-то из местного ворья, как в Кёльне, заметить его было бы сложнее. А окажись тут засада, на него кинулись бы внезапно, а не подкрадывались столь неумело.

Пробирающаяся вдоль стены тень приблизилась уже на расстояние пары десятков шагов, и Курт хотел двинуться ей навстречу, показывая пустые руки. Хотел — и не смог. Точнее, он протягивал вперед раскрытые ладони и делал шаг, но происходило все это настолько медленно, будто шел он не через воздух, а через густой, липкий кисель. Ощущение времени обманывало его, как бывало порою в отчаянных ситуациях, только сейчас это он двигался мучительно медленно, а секунды, вдохи, что бывали такими бесконечно долгими, неслись вскачь, как курьерский конь, завидевший долгожданную конюшню.

Курт услышал скрип двери позади себя, услышал шаги, дыхание, ощутил замах и шарахнулся в сторону… Тело его успело совершить едва ли десятую часть намеченного движения, когда что-то тяжелое с размаху опустилось на его многострадальный затылок, и все погрузилось в темноту.
***

Первыми вернулись ощущения: затылок отчаянно ломило, неудобно придавленная правая рука затекла и почти не ощущалась; под спиной холодный каменный пол. Следом прорезались запахи: пахло пылью и почему-то свежим деревом. Потом в голове лениво, как улитка, проползла мысль: «Забавно. На третий раз это все же оказалось ловушкой, причем весьма простой. А майстер инквизитор попался, как мальчишка».

Затем пришли звуки: кто-то возился и приглушенно переговаривался, по меньшей мере трое, по-видимому, за стеной. Курт осторожно приоткрыл глаза, совсем немного, на узенькую щелочку; в комнате было темно. Судя по всему, оставить возле него охрану поленились и даже связывать отчего-то не стали, только пояс с оружием сняли. Однако шевелиться Курт не спешил, да и разговор за стеной привлек его внимание.

— Что ты дергаешься, Людер? — произнес хриплый низкий голос. — Не в первый раз же уже работаем. Все как обычно, только первичный захват сделаю, пока еще не очухался. Для надежности. Больно уж борзый… Потом закреплю уже на проснувшемся, выдам приказ — и все дела. Вернется с книгой — прихлопнем и ноги в руки.

— Так инквизитор же! Ты знаешь, что за них делают? Угораздило же связаться… И почем ты знаешь, вдруг они там стальные все, не управляются? — отозвался высокий, почти мальчишеский голос с истерическими нотками.

— Под мою «улитку» лег, как миленький, — возразил первый. — И тут получится. Видал, как ногу-то поднимал? Еще одну не поднял, а уже на второй вертится. Люблю на улиточек смотреть. Обхохочешься.

— Людер, Пуппеншпилер, бросайте трепаться, — вмешался третий, спокойный и властный. — Все решено, все проговорено. Поднимайте зады и пошли работать, пока не очухался. И пояс его с побрякушками прихватите. Вернется без него — еще внимание привлечет.

До чего же каждой малефической скотине так не терпится попробовать на зуб разум майстера инквизитора Гессе. То Каспар, то Мельхиор, то Арвид… от последнего воспоминания Курта едва не передернуло. Впрочем, следовало признать, что именно прежний опыт позволил ему сейчас легко и без сомнений принять решение остаться лежать неподвижно и притвориться все еще беспамятным. Курт знал, что, скорее всего, сможет сбросить навязанную волю, а потому хотел притвориться подчиненным, чтобы выбраться отсюда. Сомнений в том, что в случае неудачи его попытаются убить, не было, а сколько времени прошло с тех пор, как он покинул отделение и, соответственно, как скоро сослужители отправятся на поиски, неведомо. Да и где он находится, тоже не до конца понятно. Вряд ли его, беспамятного, волокли через половину города, но даже обыск всех складов на рынке займет слишком много времени.

Дверь в дальней стене со скрипом приоткрылась, и в комнату, где он лежал, упал луч света от горящего светильника, а затем вошли трое. Из своего положения, почти не открывая глаз и против света Курт мог различить только силуэты: один плотный и коренастый, другой высокий и стройный; третий держался позади, посему определить его комплекцию пока не выходило. Стройный отступил к боковой стене и положил на пол нечто, глухо звякнувшее о камень. Его манера двигаться показалась майстеру инквизитору знакомой; похоже, именно эта тень приближалась к нему перед тем, как его оглушили.

— Ну-с, приступим, — промурлыкал низкий, судя по голосу — тот, кого назвали Пупеншпилер.

Курт закрыл глаза, чтобы не выдать себя раньше времени. Послышались неторопливые, тяжелые шаги, замершие примерно возле его плеча...

Запах горящего масла он почувствовал за пару мгновений до того, как подошедший бандит с кряхтением присел на корточки и поставил глиняную плошку на каменный пол. Свет, видимый сквозь веки, стал ярче, а до слуха донеслось тихое потрескивание фитиля. Почудилось даже, что щеки коснулся жар…

Курт похолодел, чувствуя, как руки под перчатками вспотели и заныли застарелой болью. «Спокойно, — приказал он себе. — Спокойно, это всего лишь светильник… Нужно притворяться оглушенным… Нужно…»

— Хм… — задумчиво протянул Пупеншпилер прямо над ухом. Малефик чуть придвинулся и, по-видимому, задел светильник, отчего тот еле слышно стукнул по каменному полу…

Курт рванулся в сторону всем телом, не желавшим более слушать доводы рассудка. Распахнувшиеся вмиг глаза подтвердили, что злосчастная плошка с маслом и не думала переворачиваться, однако поделать с собой Курт уже ничего не мог.

— Ах ты, падла! — ошалело выдохнул малефик, вскидывая руку.

«Под мою «улитку» лег, как миленький…»

Вскакивать Курт не стал — понимал, что в первые мгновения ушибленная голова будет кружиться и мешать боеспособности; посему майстер инквизитор ударил лежа — ногой под дых. Малефик задохнулся, согнувшись пополам, и он, перекатившись на колени, навалился на него всем весом, приложив головой о каменные плиты пола. Голова возмущенно заболела, к горлу подкатила тошнота, пришлось резко сглотнуть, призывая тело к порядку.

В следующий миг Курт дернулся в сторону, уходя от удара тяжелого тесака в руках третьего бандита — рослого, широкоплечего и мускулистого детины. Тот успел остановить собственную руку, когда до оглушенного подельника оставался какой-то волос. Воспользовавшись секундной заминкой, Курт перебросил тело ближе к тому углу, где, судя по звуку, положили его пояс с оружием. К счастью, комнатушка была небольшой, а стоявший у стены парень не блистал быстротой реакции. Он все еще пялился на поверженного сообщника, когда Курт очутился у его ног и рванул кинжал из ножен на лежащем на полу ремне.

Правда, блокировать новый удар пришлось не клинком, а рукой: здоровяк явно был более опытным бойцом, чем юнец, и растерялся ненадолго. К счастью, основной удар удалось принять на защищенное кольчугой плечо, но лезвие, скрипнув по металлу, сорвалось ниже и резануло по предплечью. Курт коротко зашипел, разворачиваясь к противнику лицом и поднимаясь на колени. Голову повело, к горлу снова подкатила тошнота, но это не помешало выбросить вверх и вперед руку с кинжалом. Удар вышел неловким и неточным, но здоровяк был вынужден отвлечься, чтобы сбить чужой клинок своим.

— Чего стоишь, Людер! — рявкнул громила на так и застывшего юнца, и Курт, не глядя, ударил локтем туда, где тот стоял. Судя по тому, что локоть ткнулся в мягкое, а над ухом раздался болезненный вздох, он попал если не куда целил, то близко.

— Ишь, размахался! — прошипел сквозь зубы бандит, вновь обрушивая тесак на Курта, целя в горло.

Отбивать атаку майстер инквизитор не стал, отшатнувшись к стене и вновь подставив правое плечо, прикрытое кольчугой. Удар, конечно, вышел чувствительным, но на этом он выгадал пару драгоценных мгновений. Острие кинжала клюнуло противника над коленом; к несчастью, тот оказался не менее проворен, чем сам господин следователь, и успел отскочить достаточно, чтобы отделаться пустяковой царапиной.

Воспользовавшись очередной мгновенной передышкой, Курт уперся в стену и встал на ноги. Отступить от спасительной опоры он пока не рискнул, однако на ногах удержался, и даже цветные мошки перед глазами мельтешили меньше секунды. Встретив очередной мощный удар тесака отводящей защитой, он ощупью нашарил бедро медленно разгибавшегося юнца и выдернул из ножен короткий нож. Довольно паршивый, но и он был каким-никаким подспорьем в драке, а получить его себе под колено вовсе не хотелось.

Раненая правая рука возмутилась на столь активное ее использование, отозвавшись острой болью, но до поры сие обстоятельство можно было игнорировать. Курт снова ударил кинжалом, зажатым в левой, целя в бок противника. Тот блокировал атаку играючи и тут же ударил в ответ, метя в горло. Он сбил чужое оружие вниз, приняв очередной чувствительный тычок на кольчугу под курткой, и метнул нож, который держал в правой руке.

Снаряд был далек от идеала метательного ножа, а раненая рука отозвалась вспышкой жгучей боли на резкое движение. Тем не менее совсем мимо цели нож не пролетел: чиркнул здоровяка по левой руке чуть выше локтя. Тот лишь махнул порезанной конечностью, стряхнул россыпь алых капель, однако Курт в это же время перекинул кинжал в правую и, шагнув в сторону от стены в обход противника, с силой ударил в открытый бок. На этот раз ему удалось задеть противника как следует; опасности для жизни нанесенная им рана все еще не представляла, и даже драться с подобным украшением было можно, уж кому, как не ему, это знать, но вертеться и размахивать ручищами тому явно станет потруднее. Впрочем, и сам майстер инквизитор не вышел сухим из воды; все-таки добрый удар по затылку порой будет похуже пореза. Двигаться так ловко и быстро, как хотел бы от него инструктор зондергрупп, не выходило, и зажатый в правой лапе противника нож глубоко полоснул его по бедру. Ногу прострелило болью, по колену и вниз потекло горячее и липкое, он пошатнулся и заметил краем глаза, как некстати отдышавшийся юнец поднимает на него его же собственный арбалет. Курт метнулся в сторону, но рана на бедре вкупе с не прошедшим до конца головокружением не позволили: он потерял равновесие и упал на все еще лежащего без памяти любителя улиток. Опять слишком близко к светильнику.

— Зараза, — коротко выдохнул майстер инквизитор и скатился на пол, подальше от источника огня.

Послышался щелчок арбалетного выстрела, затем звук входящей в плоть стрелки. Боли он не ощутил, зато юнец с навсегда застывшим на лице удивлением заваливался вперед, выронив оружие. «Застрелился он, что ли?» — мелькнула в затуманенном огнем и болью сознании мысль. Но в следующий миг он увидел заполняющих комнату служителей Конгрегации и прежде, чем те успеют продолжить охоту, полувыдохнул-полурыкнул:

— Этого — живым!

Tags: Конгрегация_ЗФБ_2020
Subscribe
promo congregatio июнь 24, 22:42 1
Buy for 50 tokens
От членов конгрегатской группы в ВК поступило предложение начинать сбор на пятую книгу. Когда Геннадий сможет начать, я еще не знаю: сейчас он занимается четвертым томом, и насколько длинная к нему очередь потом - пока неизвестно. Я написала ему письмо, жду ответа. Надеюсь, он сумеет нас втиснуть…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments